Части_Одного_Дня_Глава_3

ГЛАВА 3. ТЭЙ.

ЗА ПОЛТОРА ГОДА.

Мне казалось, что жизнь стала налаживаться, когда Марк оставил на моем телефоне голосовое сообщение, назначив встречу. На днях моя группа, в которую помимо меня с Марком входили еще Джерри и Тео, отыграла вечер в кафе «Blue Bird» в Орегоне. Это был полноценный концерт, а не пара песен, которой мы обычно довольствовались в ночь свободного микрофона. Тогда же парень из лейбла предложил нам записать демо и посмотреть, что будет. Тем вечером я была счастлива, как никогда.

Марк, Тео и Джерри – это огромная часть моей жизни. Мои друзья, которые заменяют мне семью. Своего отца я вообще никогда не знала. У меня ощущение, что его попросту не существует. А моя мама относится к тому типу личностей, которые живут искусством. Она дни и ночи проводит в своей студии, встречаясь с кучей знакомых, шастая по кафешкам и вообще занимаясь тем, что полностью расходится с моими желаниями. Мама просто забывает о моем существовании, когда я долго не попадаюсь ей на глаза. Наверное, не нужно добавлять, что она забывает заплатить за электричество/воду/телефон. Когда я была слишком мелкой, чтобы позаботиться о себе самой, я днями сидела дома без еды. Потом, правда, я научилась вовремя вытрясать из мамы карманные деньги и жить две недели на пять баксов. Я умела сооружать сэндвичи из всякой всячины, которая, на первый взгляд, в сочетании казалась совершенно несъедобной. А по части холодных закусок я вообще ас, учитывая, что электричества у нас не бывает восемь месяцев в году.

По-настоящему живой я чувствовала себя только в группе. Когда мы часами репетировали в гараже Тео, привлекая внимание соседей, или выступали на частных вечеринках в Орегоне.

Иногда мне кажется, что я обязана сказать маме спасибо за группу. Ведь отчасти благодаря ей я и познакомилась с ребятами.

Мне было одиннадцать, когда у мамы вновь начался творческий сдвиг, и она пропала на неделю, ночуя то в студии, то у друзей и совершенно позабыв обо мне. Первые несколько дней я жила на оставшиеся у меня деньги, потом деньги кончились, и я съела все, что оставалось в холодильнике. В конце концов, я осталась без единого цента и без единой крошки хлеба.

Я мечтала, чтобы мама оставляла мне свою кредитку, но она очень плохо дружила с наличкой, особенно учитывая ее удивительную способность все забывать и терять. На карточку приходили деньги за проданные картины, карточкой она расплачивалась за обеды в кафе. Я не скажу, что мама зарабатывала золотые горы, мне казалось, что она работает на чистом воодушевлении от рисования. И ей плевать, сколько она получает. Если однажды деньги на ее карточке закончатся, она будет удивленно таращиться в пустоту, соображая, что не так.

Больше всего на свете я хотела независимости, чтобы у меня была своя кредитка, и я бы знала, что на ней всегда будут деньги, и мне не придется умирать от голода, мечтая, чтобы мама, наконец, вспомнила, что я у нее есть.

Но вернусь в тот вечер, когда одиннадцатилетняя я умирала от голода. Я ничего не ела уже два дня, но казалось, что прошла сотня лет. Иногда мне хотелось пройтись по домам моих одноклассников, но тогда они догадаются о моей семье. Узнают больше, чем я позволяла им знать.

Я выбралась на улицу. Был ноябрь, на Орегон опустился туман, каждый выдох повисал облачком пара в воздухе. Я хотела добраться до маминой студии, предыдущие две мои попытки оказались неудачными: мамы там не оказалось. Я надеялась, что в этот раз повезет, ну, или я буду торчать у дверей студии, пока мама не явится.

К сожалению, я переоценила свои силы. Я не прошла и полпути, когда на меня навалилась страшная усталость, заставив сесть прямо на каменные ступеньки, ведущие в чей-то сад. Сквозь туман до меня доносились голоса и запах. Чудесный запах сосисок, жарящихся на гриле. Я сглотнула слюну и стала прислушиваться к разговору: что-то о музыке, рок-группе и барабанщике, которого нужно найти. Я собрала все свои силы и двинулась вперед, ориентируясь на голоса. Хотя нет, не на голоса. На запах.

Сосиски жарила двое мальчишек, может на год старше меня. Оба носили кожаные куртки и рваные джинсы явно домашнего производства. Меня разбирал смех: до чего смешно выглядели мальчишки. Будь им по 15-16, их прикид был бы уместен, но такие малявки, претендующие на роль бывалых рокеров – просто комично. Мое присутствие не осталось незамеченным, и один из мальчишек, взъерошенный, черноволосый, спросил «какого черта мне надо»?

- Я играю на барабанах, — не моргнув глазом, соврала я. Я была слишком голодной, чтобы придумать что-то получше.

- Серьезно? – лица мальчишек озарили почти детские улыбки.

- Ага. – Была бы рядом стена, я бы небрежно на нее облокотилась, скрестив руки на груди. Жаль, что стены не было. – Только голодной не играю.

Мальчишки поделились со мной сосисками. Ничего вкуснее я в жизни не ела, и все мои усилия уходили на то, чтобы не слопать все сразу. По ходу дела мы и познакомились. Взъерошенный – это Марк, а его компаньон – Тео.

Я хотела слинять по окончании обеда, но мальчишки не сводили с меня подозрительных взглядов, поэтому я, покорно и со знанием дела, отправилась с ними в гараж Тео, где хранилась просто огромная куча музыкальных инструментов, играя на которых мальчишки хотели создать рок-группу.

С барабанами я была знакома поверхностно: только то, что преподавалось на расширенном курсе в школе искусств. Поэтому моя «игра» никакого ажиотажа не вызвала. Я бы слиняла, честно, но Тео с Марком выглядели такими расстроенными, когда спрашивали «и это все?», что я невольно взялась за гитару.

Мой путь в школе искусств начался с кружка рисования, где мой первый, довольно корявый рисунок, признали лучшим в классе и повесили на всеобщее обозрение в классный уголок. Для меня это оказалось стрессом. Рисовать – значит быть похожей на мою маму, хорошо рисовать – быть ей. Мне казалось, что именно рисунки сделали мою маму такой. Я терпеть не могла, когда нас сравнивали, даже в детстве. Поэтому с того первого рисунка я больше никогда не брала в руки краски, даже не выводила на полях тетрадей каракули, как делали другие дети. Вместо этого я променяла секцию рисования на музыку. Я не долго выбирала, на чем хочу играть: от классики я отвернулась сразу, скрипки и контрабасы явно не мое, рояль и барабаны с собой не потаскаешь. Вполне логично, что я выбрала гитару. Однако я никогда не сходила с ума по музыке, как многие мои одноклассники. Когда я играла перед Марком и Тео, я старалась, по крайней мере, выглядеть единым целым с гитарой. Меня взяли в группу. Месяц спустя мы нашли барабанщика Джерри, назвались «Nothing But A Dream» и стали писать песни. Сначала выходило кривовато, потом мы немного подросли, и я действительно стала верить, что из нашей группы выйдет что-то хорошее.

Но, возвращаюсь к началу истории. С Марком мы встретились в кофейне, недалеко от его дома. Удивительно, но Тео и Джерри почему-то не пришли.

- Привет. – Я плюхнулась на свободное место напротив Марка. Он помахал мне рукой в знак приветствия. – Ты поговорил с лейблом?

- Да. – Марк почесал переносицу. – Он согласен запустить на местном радио две наши песни… Говорит, что нам нужно быть жестче.

- Жестче? Мы ведь не хард-рок играем, у нас тоже есть свой стиль.

- Нет, не в этом смысле жестче. Понимаешь, мы рок-бэнд, мужской рок-бэнд.

Марк смотрел куда угодно, только не мне в глаза.

- Не понимаю, — ответила я.

- Нам нужно менять тексты песен. Чтобы они жестче звучали. А это не очень получается, когда…

- Когда что? – Не то, чтобы я не догоняла, к чему он клонит. Просто хотелось услышать от него.

- Когда один их главных солистов… девчонка.

- О, супер! Это ты сейчас меня тактично вышвырнул из группы?

Вообще-то мой характер оставляет желать лучшего. Я могу взорваться с пол-оборота. Но сейчас почему-то я сдержалась. Жутко хотелось съездить Марку по физиономии, но я была уверена, что он парирует.

- Мы всего лишь реорганизуем группу.

На этом месте я психанула и вскочила на ноги. Марк последовал моему примеру.

- Вот значит как. Для тебя друзья значат меньше, чем мнение паршивого лейбла! Что ж, Марк, я всегда знала, что ты придурок. Ты всего лишь это доказал.

Я вылетела на улицу и бегом бросилась в сторону своего дома. Единственное место, где я могу ото всех спрятаться.

Меньше всего на свете мне хотелось расплакаться. Я долго держалась, но, как только дверь дома закрылась за мной, я разревелась. Слезы градом текли по моему лицу и никак не хотели прекращаться, как я ни пыталась заставить себя перестать. Вместо этого я поднялась в свою комнату, нашла Хомяка и улеглась на кровать, прижав его к себе. Вообще-то, я не планировала засыпать, но это получилось само собой.

Удивительно, но проснулась я почти в хорошем настроении. Правда, оно быстро утекало по мере осознания мной происходящего.

- Ну вот, теперь у меня нет группы, — вслух сказала я. От признания этого факта мне стало легче. Правда, помимо группы у меня теперь не было еще и друзей. Хотя Марк вообще-то ничего про дружбу не говорил, но сам факт, что ему пришла в голову идея вышвырнуть меня из группы, уже о многом говорит. Да и потом, группа – это то, что нас связывало. Как это будет выглядеть, если Марк, Тео, Джерри (и еще там кто-то, кто заменит меня) будут обсуждать свои песни, выступления, демо, а я буду стоять рядом и чувствовать себя палкой в колесе, потому что дела до меня никому не будет. Нет, так не пойдет.

Только сейчас я почувствовала себя пустой. В смысле, мне даже не с кем поговорить. У меня появилась мысль позвонить Тео или Джерри, но я быстро передумала. Не было у меня больше ни Тео, ни Джерри, ни даже Марка. У меня остался только Хомяк. И я была на сто процентов уверена, что он меня не предаст. Просто кроме меня его кормить больше никто не станет.

Хомяк – мой кот. Он два дня таскался возле моего дома, пока я не поняла, что он бездомный и не взяла его к себе. Он не породистый, обычный помойный серый кот, издалека похож на половую тряпку. У Хомяка была пара особенностей: во-первых, ему было совершенно плевать на других людей, он не прятался под кровати и шкафы, во всяком случае, когда был уверен, что ему ничего не угрожает. Во-вторых, Хомяк совершенно спокойно относится к перетаскиванию в рюкзаках. Ну, и в-третьих, он жил там, куда я его притащу. В смысле пару дней он гостил у Марка и даже не попытался вернуться домой, как любая другая порядочная кошка.

- Хомяк, давай устроим крутой вечер, — предложила я. Хомяк хоть и промолчал, но явно был согласен. Я собрала остатки мелочи со стола и отправилась по магазинам. Коту я купила лоток куриной печенки, себе – плавленый сыр с грибами и свежий, еще горячий батон. Вернувшись домой, я поставила кофе вариться, а сама в это время нашла старый кассетный проигрыватель начала 90-ых. Музыка на кассетах тоже была древней, но я всегда считала, что дело не в возрасте, а в духе времени, когда песня была написана. На кассете, которую я выбрала, была смесь песен, друг с другом совершенно не сочетающихся. Я точно запомнила по крайней мере две: «Dexys Midnight Runners – Come on Eileen» и «Fleetwood Mac – Landslide». Ах, да, и еще «The Smiths – Asleep». Обалденные песни. Я несколько раз ставила их на повтор. В общем, сборник мне понравился. Хотя, может, дело было в неописуемо вкусном батоне с сыром?

Можно сказать, что в своей особенной манере я была счастлива. Хомяк тоже был счастлив (на его месте я бы просто прыгала от восторга). И тут мне в голову пришла идея, которая целиком и полностью меня захватила.

Это был один из тех редких месяцев, когда у нас было электричество, вода и даже интернет. Хотя, в последнее время это перестало быть чудом. Я регулярно доставала маму, напоминая, за что и когда ей нужно заплатить.

В интернете я искала школу. Старшая школа в сотнях миль от Орегона. С искусствами я решила завязать: какой толк, если у меня больше и группы-то нет? Тем более мне всегда больше нравилось слушать, а не играть.

Я выпила четыре чашки кофе. К тому времени я нашла 19 подходящих школ. На все 19 электронных адресов я отправила письма. Теперь оставалось только ждать.

Вот ждать у меня получалось хуже всего. Приступ эйфории свободы прошел, и я полностью осознала, что осталась одна. Это ужасное чувство, когда тебя предали, бросили, растоптали все твои чувства. Те, кому знакомо это, поймут меня. Те, кому нет,… что ж, вы счастливые люди. За три дня никто из моих «друзей» так и не позвонил. Даже Тео и Джерри, с которыми я по факту не ссорилась. Я лежала на кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела телик. Иногда нужно погрузиться в чужие проблемы, чтобы отвлечься от своих.

На четвертый день стали приходить ответы. В основном отказы, но было и три согласия. Я выбрала Калифорнийскую языковую школу, распечатала пришедшее мне письмо и отправилась к маме в студию.

По сути, мне и не нужно было ее разрешение. Или деньги на билет. Единственная проблема состояла в том, что у меня не могло быть академической стипендии, по крайней мере до первой сессии, потому что раздачу стипендий в этом году я пропустила. Нужно было уговорить маму заплатить за первые полгода, ну, и сообщить, что в ближайшее время в Орегоне меня не будет.

Удивительно, но мама оказалась в студии. Я протолкалась через ряд законченных картин и крикнула:

- Мам, у меня к тебе разговор.

- Тэйлор! – Мама выглянула из-за холста. На лице у нее было несколько свежих следов краски.

- Бинго! Ты угадала мое имя, — ради разнообразия я могла бы спросить, как у нее дела, а не острить и подкалывать

- Что-то случилось дома? – Я просто прихожу, только когда мне очень нужно, поэтому у мамы на меня рефлекс: если я ее ищу, то жди пожара с наводнением.

- Я тут на днях уезжаю в Калифорнию. Маленькая просьба: можешь заплатить за один семестр обучения? Иначе я не закончу школу и буду бомжевать, пока меня не продадут на органы.

Мама изменилась в лице и выронила тюбик с краской. В свое оправдание могу сказать, что у меня было паршивое настроение.

В тот вечер (впервые!) мама заинтересовалась моей жизнью. Мы пошли в кафе, и мама спросила, что, собственно говоря, произошло. Я могла бы рассказать про то, что меня выгнали из группы, но сначала пришлось бы объяснять, как меня туда взяли. Поэтому я просто сказала:

- Меня выкинули из школы искусств.

- За что?

- За то, что я разбила гитару о голову сына директора.

- Тэйлор! – Глаза мамы расширились до размера десертных тарелочек.

- Ты оплатишь мое обучение или нет?

Через неделю я укатила в Калифорнию. За предшествующие этому семь дней моя мама искренне пыталась быть похожей на мать: даже возвращалась до полуночи и смотрела со мной сериалы по телику! У меня даже появилось желание рассказать ей про Марка и группу, но потом подумала, что это пройденный этап моей жизни, так что пусть и Марк, и группа – все катятся куда подальше.

Мама заставила меня пообещать приехать на День Благодарения. Или на Рождество. В общем, когда у меня получится. Потом я, наконец, уехала, прихватив с собой Хомяка.

В свой первый час в колледже я познакомилась с Лиамом. Он меня просто до крайности раздражал, и я ни капли не жалела, что съездила ему по носу. В последующие наши встречи, он регулярно ко мне привязывался и нес всякую чушь. Я бы точно его послала, если бы не инцидент в столовой с соседом-придурком. Тот хотел, чтобы Лиам стал длинноволосой блондинкой и попытался сделать ему парик из вермишели. Не хочу хвастаться, но благодаря мне голова Лиама осталась при своих волосах.

Вечером я отыскала Лиама на скамейке в парке, жутко грустного. Тогда я предложила ему сделку с Хомяком. Все прошло просто по высшему разряду. Сосед подсовывал Лиаму кетчуп в ботинки, орал как резаный, притаскивал завуча, но в итоге съехал, не в силах бороться с сыпью и постоянным чихом.

Наше первое удачное дело мы с Лиамом отметили в кафетерии, мороженым и картошкой фри. Для себя я решила, что общаться с Лиамом вовсе не так уж и плохо. Главное, не дать ему перейти в категорию «друг». Как бы там ни было, забыть Марка и компанию оказалось не так легко, как сказать, поэтому большую часть вечеров я лежала, уткнувшись носом в подушку. Даже музыку можно было слушать только в наушниках, иначе моя соседка начинала распыляться о том, какой у меня плохой вкус, а заткнуть ее ох как не легко.

В общем, как-то так я теперь и живу.




Предыдущий:

Следующий: